Загрузка...
BookChat
Наверх
 
 

Корчи

08.03.2020
 
Профессор Бодулин вошел в осенний лес. Деревья мирно покачивались, всюду веяло спокойствием. Тянуло в раздумья и созерцания красот нерукотворных. Листва шуршала под ногами, листва, умирая, пела свою балладу. Бодулин увидел пень. Он раскорячил свои гнилые корни за могучими, молодыми березами. Нагло и деловито. Кусок обосновавшейся трухлятины. 
 
Гримаса Бодулина из некрасивой превратилась в омерзительнейшую. Он изогнулся, тонко запищал и прыгнул. 
Молотя ножками о землю, профессор Бодулин, ломая ногти пальцев рук, отчаянно выдирал пень. 
— Отсю-ю-юда! Наху-у-уй отсю-ю-юда! — кряхтел он. 
 
Крякнув, пень поддался. Схватившись за корни, профессор поволок его вон из лесу, похохатывая и всхлипывая. 
 
В сумеречной прохладе пень, обильно напичканный камнями, удушливо хлюпнув, утонул в пруду. 
 
Профессор Бодулин, возлегши на шершавом склоне, наслаждался лесом. 
 
II 
 
Серж воровал со стройки кирпич весьма продуманно. Один крал за пазуху, еще два мелко крошил и ссыпал по карманам. Парфен воровал цемент. Съедал его по шесть столовых ложек и выносил с территории. Корней машинами вывозил бетонные блоки. Серж и Парфен ненавидели его за воровской беспредел… 
III 
 
Нашел Ванька клад. Выпучил шары: куда спрятать? Не хотелось государству отсыпать щедро. Нашел-то он — Ванька, а отдавать каким-то толстопузам. Да и толстосумам. Вот и носился по поселку с болезненным видом, всюду пытался клад припрятать, даже в корову хотел засунуть. Тщетно. Больно уж на виду всюду казался кладчошко. 
 
Приехал к нему родственник — дальний и не пойми по какой линии. Вдарили горькой до провалов сознания. Спрятали. Рассветными огородами, с банкой рассолу в подарок, родственник благополучно уехал. 
 
А Ванька забыл, куда клад перепрятали. Орал от беспомощности на весь поселок. Крушил все подряд. Даже корове навалял приличных. 
— Черт это ко мне являлся. Черт! — сокрушался на родственника в сотый раз прорыскивая все окрест. 
 
IV 
 
В подсобке стоит таз полный аккуратно нарубленных кистей рук сжимающих рюмки. Чуть поодаль, в ведре, руки с сигаретами. Этот странный музей освещен одной лампой. Впрочем, это и не музей вовсе. Валерий Стрижельников, владелец подсобки и автор содержимого, именует помещение «анатомическим театром педагогики». Очень он, в мечтах, нарисовал себе перспективы развития такого театра. Даже книжку прочел. К перспективам развития книжка отношения не имеет, но прочел. Приятно. 
 
 
Вечеряли. Никодим поперхнулся котлетовым мясом под рюмку. Александра, супруга ему, луком всё нутро пообжечь намудрила. Кинулась запивать травму бульоном из-под пельменей, но он горяч. Дюже. Усугубила. Вольфганг, сын им, от деревянной ложки кус зубами сломил 
и занозой этой глотку угробил. Петр Всеволодович, соседом будучи, рыжик на вилку наколол и, второпях, в нос засунул. Упал и кошку насмерть собою придавил. Сам остался лежать. Пораженный цепью событий. Виталька, убогий местный, огурцом хрустнул аппетитно — язык обрубило. Замычал невразумительное, своё, убогое. Всё как всегда. Кровь с ошметками огурца, безумие, потеря интереса к столу. Макар, Никодима батя, залюбовавшись происходящим, опрокинул себе на голову горшок с горячим мясом. Ударился в половые доски. Тут как тут — Полкан. Брутальный, сторожевой волкодав. Мясу был рад, заклацал голодной пастью, но и Никодиму всю рожу пообгрыз. Парфён, Макара батя, даже не кушал ничего. Просто помер на печи лежа. «Старинные часы еще идут», — взялась, было, Алла Борисовна, но приемник захрипел, зашумел, замолчал. 
 
Домишко их стоял на самом краю земли. Отворачиваться от нас Создатель начал именно с них. 
 
VI 
 
Тоненькие пальцы с грязью и кокаином под ногтями проникли внутрь музыкальной шкатулки. Подрагивали и ловко цепляли шестеренки, поправляя и укрепляя их до основательности. Ладони взмокли, к ним начала липнуть пыль из механического днища диковинки. Владелец шкатулки, пальцев и ладоней дышал дрожаще, ломко. Иногда с выдохом вылетали полустоны, не успевшие стать полноценными. Действовали на нервы, пронзительно такающие часы, ветка тополя, царапающая окно, хлопанье легкомысленно подчиняющейся ветру калитки, ещё какой-то непонятный и ненужный звук или отголосок звука. Солнце ползло за лес и тоже противно ломилось светом в окно. 
 
Все шестеренки, колесики и струнки встали по своим местам. Щелкнула крышка. Механизм утонул в темноте. Тоненькие пальцы задрожали еще сильнее, пытаясь попасть ключом в отверстие шкатулки. Еще щелчок. Ключ плотно встал в завод, начал со скрипом вращаться. До упора. 
 
Сладкий стон-мычание пронёсся по дому, и фарфоровая балерина поплыла вдоль собственной себя под переливы звуков шкатулки. Тоненькие пальцы ударились в пол, дернулись, перестали дрожать, замерли. Фарфор изящной фигурки купался в свете уползающего солнца. Словно таял. 
 
VII 
 
Обнаженные, темные лицами, существа сидят на корточках и царапают ногтями землю. Воют страшными голосами, кричат громко, дерутся, визжат, валяются в грязной жиже, протыкают друг другу ножами ноги. Днем, во время власти обжигающего солнца, рубят на огромных длинных кольях затеси, чтобы проткнуть светило. Чтобы оно не падало в лес. Чтобы его не ждать в темноте. Выжигают огнем поля. Чтобы быть лицами еще темнее. Чтобы травы не мешали царапать землю. Чтобы грустно и страшно было глазам. Чтобы гарью пахло вокруг и черная пыль никогда не оседала на твердь. Забираются на самые высокие сухие деревья и сбрасываются вниз, в черную пустоту гари. Дух забирает от стремительности падения и запаха смерти за миг до глухого удара. Жрут вереск и чертополох, запивают соком полыни. Убивают сразу. Тупо. Страшно. Порою, просто по привычке. И продолжают выть, кричать, визжать. Всё устраивает Существ. 
 
Они сами сделали свой мир таким. Глупость, Дикость и Грязь стали идолами поклонения. Вера, Надежда и Любовь украшают виселицы вдоль выжженных дорог. А дороги петляют кругами. 
 
VIII 
 
Когда еще не придумали название коромыслу с кокошником, их называли горбатый и стояк. А бабу называли — баба. И выходила чернь на улицу, глядь, баба еле волочется с поводу: горбатый надломился, плещет наземь туда да туда, стояк набекрень, а потом и вовсе упал. Страх-то! Оттого и грамоте учиться чурались. И словеса такие идиотские выдумывали. Коромысло и кокошник… Куда! 
 
IX 
 
Какой-то мужчина ограбил у какой-то дамочки в кошельке. Рассувамши ее копеечку по карманным отверстиям, мчался по проспектам довольный. Хотел было этот какой-то мужчина пивком воблочки позапивать на добытые денежки, но, споткнумшись, плашмя об асфальтовую твердь лицо болью исказил и порассыпал все. Поналетели какие-то мужчины к копеечке какой-то женщины, лежавшим на тверди каким-то мужчиной у нее похищенной, поразобрали все по карманным отверстиям и ходу. Вскоре вернулись и пинка лежащему. И ходу, опять же. «Бардак какой-то», — какому-то мужчине подумалось. 
 
Лежа думать приятно. Продуктивно. 
 
 
Свой бессмертный труд о «Гаргантюа и Пантагрюэле» Рабле начал писать после того, как в его дом явились три сарделины и один колбасный сыр, которые тут же принялись склонять его к перееданию. Одна сарделина даже проткнула себя вилкой и, брызжа соком, пыталась обнажить свою душевную готовность, к тому, что ею сейчас обожрутся. Франсуа был жрущим, но подавливал в себе желание наброситься на гостей. Во всяком случае — сразу. Гости наступали, расхваливая себя принесенными с собою соусами, приправами и подливами. Колбасный сыр отщипывал от себя куски и швырялся ими по гостиной, распространяя аромат недурной сырной марки. Рабле сдался и сожрал. Всех. Покончив с гостями и не сумевши остановить припадок аппетита, он ринулся в ближайшее королевство и тоже сожрал там все и всех без исключения. Позднее, в преступлениях не сознавался: говорил, что был занят, писал огромный, фундаментальный литературный труд. Труд приказали предъявить. Пришлось писать роман. 
 
Тем временем, очередная порция сарделей пересекала границу с Россией. Одну из них сожрал часовой. Уцелевшие двинулись к имению графа Льва Николаевича Толстого.
1.2К
Еще
04.03.2020
Балабановский трамвай, позванивая, пересекает проспект. 
 
В это время, из села Вагиново, на лыжах, выехала группа лиц. В спину им нагнетала тяжесть известной поговорки, в шары светило солнце, а впереди маячила перспектива. Она явно была весомой, потому как из Вагиново настолько эффектно не выезжали никогда. 
 
Группа лиц была молчалива, чмыревата, пугала зайчишек запахом житейского опыта и вынуждала глухарей зарываться ещё глубже. Лыжники были обряжены в скоморошечью рванину, на плечах их...
23.02.2020
Всюду мелькали сусала угрюмого сброда с неоперабельными пороками. Словно каким-то чудом персонажики Херлуфа Бидструпа высыпали в эти тесные коридоры. Толчея сотрясала жир, гремела костьми и дурно пахла. 
 
Павел Грибнов активно работал локтями. Ему не то чтобы хотелось урвать первым, просто смешаться с массой вполне плясало перспективой гибели. Масса злобно противилась и издавала звуки враждебные. 
 
— В колумеллу сейчас лупану! С ноги! — рык сбоку. 
— Я тебе скротум отшибу! — рёв сверху. 
—...
Другие авторы
03.02.2020
Часть I – «В ловушке»  
 
На улице пахло мокрой, ночной свежестью. Вакуумная тишина разливалась над полем, и лишь шуршащий звук мнущейся, под ногами, травы тактично содрогал эту вакуумную тишину. 
Он бежал, что есть мочи. До дома оставалось всего пару сотен метров. Как же так, как же я не рассчитал время, – ругал сам себя он. – Надо было так далеко уходить от дома! Доволен? – Продолжал казнить себя мысленно. 
– А-а-а-артур! Посто-о-о-й! – Раздался позади стонущий грозный голос. 
У дома он...
02.04.2021
Вечер дремлет у дороги, 
Над водой вздремнул туман, 
Дремлют ивы-недотроги, 
Дремлет ветер-хулиган. 
Я тропинкой выйду к речке, 
Песню тихо запою. 
Месяц кроткою овечкой, 
Станет слушать песнь мою. 
Он забудется в печали, 
Будет плакать и грустить, 
А берёзовые дали, 
Будут слёзы грусти пить. 
 
Автор: Виктор Шамонин-Версенев
28.04.2020
 
Пол шестого вечера. Массивные стрелки наших настенных часов монотонно отбивали свой бесконечный ритм. Подойдя к ним и вперив взгляд в неустанное движение тоненькой, как игла стрелки, я подумала о том, как, наверное, ей тяжело. Ведь такая тоненькая, а работает больше других. Я приложила ухо к холодному стеклу, защищающему циферблат от лишних касаний рук и пыли. Звук их движения врезался внутрь моей головы, отдавая легкой вибрацией в ухо и щеку.  
Громко… Подумала я.  
Впрочем, не так...
11.06.2021
Глава 7. Погоня (закл.) 
 
Олеся среднего роста, хрупкая, сероглазая девушка лет двадцати пяти широко распахнув глаза и натянув одеяло до подбородка, смотрела на стоящих над ее кроватью троих мужчин и девушку с длинной косой. Узнав Григория и Сварога, она убрала одеяло с лица и привстала с подушек.  
Григорий осмотрел комнату и окна. Сварог пробежался по всему этажу, заглядывая в каждый угол.  
- Чисто! - доложил Сварог. 
- Окна целы! - обрадовался Прохор. – Но, что тогда разбилось? 
- Привет,...